О наморднике, который надели на заболевшую Панду «для её же блага», — и о том, как формула «я забочусь о тебе» слишком легко превращает реальную заботу в контроль, который трудно вовремя снять.
Голден ретриверы известны своей способностью тащить все себе в рот. Когда у нас появился щенок-ретривер, Панда, мы знали об этой ее сверхспособности в теории. Но когда на первой же прогулке она обнюхивала и брала в рот буквально все, что встречала, мы почувствовали...некоторый недостаток в наших знаниях.
Вскоре появились признаки отравления, так скажем, и врач потребовал надеть на нее намордник.
Для щенка прогулка во многом и состоит в том, чтобы всё нюхать, пробовать и исследовать. На земле постоянно находится что-нибудь интересное. Лист, палочка, кусок бумаги, что-то пахнущее, на худой конец, просто камень или кусок торфа, осколки стеклянных бутылок, полиэтилен, мертвый голубь...
Раньше Панда могла свободно заниматься своими исследованиями. Теперь её морда закрыта. Она находит что-то привлекательное, тянется и обнаруживает, что взять это нельзя.
Намордник должен защитить Панду от неё самой.
Только Панда об этом не знает.
Для неё мир внезапно изменился. Вчера было можно, сегодня нельзя. Люди, которым она доверяет, мешают делать то, что кажется ей естественным и приятным.
Я подумал, что многие человеческие запреты устроены похожим образом.
«Для твоего же блага»
Так говорят детям, подросткам, пациентам, пожилым родителям и иногда взрослым партнёрам.
«Я запрещаю тебе, потому что беспокоюсь».
«Ты пока не понимаешь последствий».
«Позже ты скажешь мне спасибо».
Иногда говорящий действительно знает больше. Ребёнок не представляет, чем закончится игра на проезжей части. Человек в состоянии опьянения плохо оценивает риск. Пациент может не понимать, почему нельзя прекращать лечение сразу после улучшения.
В таких ситуациях ограничение необходимо. Ответственность приходится брать тому, кто способен увидеть последствия.
Но формула «для твоего же блага» обладает особой силой. Она позволяет почти любой запрет представить как заботу. И оправдать факт запрета.
Родители решают, с кем взрослому сыну встречаться, потому что лучше знают людей. Партнёр проверяет переписку, потому что хочет быть уверен, что этой переписки нет. Семья забирает у пожилого человека банковскую карту, потому что боится мошенников.
В каждом случае может существовать реальный риск. Одновременно появляется власть решать за другого.
Панда, как мы видели, не может понять, почему вчерашние правила вдруг изменились. Но в этом смысле с ней всё относительно просто. Она щенок, больна и действительно может съесть что-то вредное. Обсудить с ней назначение врача невозможно. (Но мы пытались это сделать). Остаётся физически ограничить её поведение.
С человеком обычно можно поговорить. Но разговор сложнее запрета. Он требует объяснять, выслушивать возражения и признавать, что другой может выбрать не то, что кажется нам правильным.
Поэтому забота легко превращается в управление. И контроль, естественно.
Чем больше мы тревожимся за человека, тем меньше готовы оставить ему свободы. Нам хочется заранее исключить ошибку. Желательно вместе со всеми поступками, которые к ней могут привести.
Постепенно другой оказывается в положении Панды. Он видит что-то привлекательное, тянется к этому, а рядом уже находится тот, кто знает, почему нельзя. И надевает намордник!
Только у взрослого человека есть слова. Он может сказать, что понимает риск. Может согласиться на одни меры и отказаться от других. Может выбрать опасный путь и принять последствия.
Именно здесь становится трудно. Если человек вправе решать сам, нам приходится жить с возможностью, что он ошибётся.
Не каждое ограничение опирается на такую возможность выбора. За некоторыми запретами стоит другое предположение: человек сейчас не способен позаботиться о себе.
Сильный аффект, психоз, интоксикация, деменция, тяжёлое физическое состояние могут существенно нарушить способность оценивать происходящее. Тогда временное вмешательство оправданно.
Однако однажды возникшее недоверие сохраняется долго.
После психического кризиса близкие проверяют каждое решение человека. После одной финансовой ошибки родственники начинают контролировать все расходы. Подростку напоминают о старом проступке каждый раз, когда он просит больше свободы. Пациент, однажды нарушивший рекомендации, надолго становится «ненадёжным».
Опасность может уменьшиться, но привычка решать за другого остаётся.
Панда выздоровеет, и намордник можно будет снять. С человеком момент выздоровления или взросления не всегда так заметен. Тот, кто получил право контролировать, должен сам признать, что это право стало лишним.
Сделать это трудно. Контроль приносит ощущение безопасности. Пока другой ограничен, кажется, что с ним ничего не случится и мы не окажемся виноваты.
Любое ограничение стоит проверять вопросом: кого оно сейчас защищает?
Иногда ответ очевиден. Намордник защищает заболевшую Панду от еды и предметов, которые она может подобрать.
В человеческих отношениях ответы часто смешиваются.
Я запрещаю сыну ехать в путешествие, потому что там опасно. Возможно, я также защищаю себя от тревоги, которую буду испытывать, пока он в дороге.
Я контролирую лечение близкого, потому что боюсь повторения кризиса. Возможно, мне хочется никогда больше не переживать собственного бессилия.
Я требую от партнёра отчёта, потому что однажды он обманул. Возможно, контроль помогает мне не встречаться с тем, что полной гарантии всё равно не будет.
Забота здесь настоящая. Настоящей может быть и опасность. Но к ним добавляется желание сделать чужую жизнь предсказуемой, чтобы спокойнее стало нам.
Наверное, ограничение остаётся заботой, пока человек, которого ограничивают, может это обсуждать, договариваться (если есть такие возможности у самого человека).
Ему объясняют причину. С ним обсуждают возможные варианты. Выбирают меру, соответствующую опасности. Не лишают всей свободы, если достаточно изменить небольшую часть поведения. Время от времени проверяют, сохраняется ли риск.
И главное, ограничение действительно снимают, когда необходимость проходит.
Иногда человек всё равно будет недоволен. Панда тоже не обязана полюбить намордник после объяснения, что он надет ради её здоровья (Да, мы все равно ей это говорили). Раздражение не делает меру неправильной.
Но недовольство нельзя автоматически считать доказательством незрелости. Человеку естественно сопротивляться, когда кто-то распоряжается его жизнью. Даже разумное ограничение остаётся ограничением.
На прогулке я смотрю, как Панда находит очередной предмет, пытается схватить его и упирается мордой в сетку. Наверное, с её стороны наше поведение выглядит довольно странно. Мы ведём её гулять, разрешаем исследовать мир и одновременно мешаем делать то, ради чего этот мир особенно интересен.
Мы знаем, что мера временная. В этом и заключается её оправдание.
В человеческих отношениях «временно» слишком легко растягивается. Мы продолжаем защищать человека от старой опасности, от возможной ошибки, а иногда и от самой возможности прожить жизнь по-своему.
Забота даёт нам право вмешаться, когда другой действительно не может себя защитить. Она же требует постоянно спрашивать себя, сохраняется ли такая необходимость.
Возможно, стоит время от времени останавливаться и спрашивать себя о собственных ограничениях: чью тревогу они сейчас успокаивают, и остаётся ли у другого место в разговоре о них.
Потому что надеть намордник ради безопасности иногда проще, чем позволить тому, кого любишь, снова самому выбирать, надо ли это подбирать с земли...
