О разных видах молчания в терапии — от довербального опыта до диссоциации и стыда — и о том, как замечать невыразимое не в словах клиента, а в паузах, симптомах и разрывах контакта.
Начало см здесь: "Когда невозможно выразить то, что в душе..."
Молчание как форма коммуникации
Молчание в терапии возникает по разным причинам. Это кажется очевидным, но на практике терапевт нередко реагирует на все молчания одинаково: либо старается их заполнить, либо интерпретирует их как сопротивление.
Молчание может быть связано с довербальным опытом: тем, что случилось до слов и не нашло словесной формы по сей день. Может означать отсутствие подходящего слова: переживание есть, а слова не попадают. Может быть защитой, способом не приближаться к тому, что кажется опасным. Может быть протестом, усталостью или, напротив, формой близости, когда двое выдерживают тишину вместе и слова уже не нужны.
В клинической литературе принято различать несколько видов молчания. Структурное молчание связано с ранним опытом, который ещё не получил словесной формы. Нементализированное возникает там, где для чувства или телесного состояния пока нет доступного обозначения. Защитное молчание помогает не приближаться к тому, что кажется опасным. Активное молчание становится действием, способом наказать, контролировать, проверить, выдержит ли другой.
Есть и другие виды. Созерцательное молчание появляется после важной фразы: человеку нужно время, чтобы её принять. Восстанавливающее: способ психики отдохнуть от постоянной переработки. Взаимное молчание иногда становится формой присутствия, в которой не требуется немедленно говорить [6; 7].
Смысл молчания нельзя определить заранее. Пятиминутная пауза в конце сессии и молчание человека, который пытается наказать терапевта, внешне могут выглядеть одинаково, хотя психологически это разные процессы. Поэтому задача терапевта: не истолковывать молчание немедленно, а оставаться в нём рядом, пока оно само не начнёт проясняться.
Когда терапевт всё же решает нарушить молчание, выбор момента и формы важнее содержания. Открытый вопрос («что сейчас происходит?») приглашает к исследованию. Интерпретация («вы молчите, потому что боитесь моей реакции») закрывает пространство, даже если она точная: человек оказывается в ситуации, где ему нужно согласиться или возразить, а не просто побыть внутри своего опыта. Иногда уместнее просто обозначить присутствие: «я здесь», «нет спешки». Это не терапевтическая техника, а человеческая реакция, которая нередко работает лучше любой интерпретации.
Спешка с интерпретацией молчания: один из самых частых способов разрушить то, что в нём могло родиться. Терапевт торопится, потому что тишина создаёт тревогу. Но тревога терапевта не сигнал о том, что молчание опасно. Это сигнал о том, что терапевту нужно выдержать собственное переживание, прежде чем что-то делать.
Молчание и маловыразимость связаны: нередко именно в молчании живёт то, что ещё не стало словом. Переживание уже есть, но оно ещё не нашло формы для речи. В этом смысле пауза в терапии не всегда обрыв разговора, а она иногда его самая насыщенная часть.
Травма и диссоциация
При сильном стрессе способность говорить может временно снижаться. Человек может помнить отдельные детали, но не иметь связного рассказа. Может знать, что произошло, но не чувствовать, что это произошло с ним. Может возникать оцепенение, ощущение нереальности происходящего или невозможность подобрать слова [10; 14].
Диссоциация в таких случаях означает нарушение связности опыта. Это не то же самое, что обычная трудность рассказать о чувствах. При маловыразимости переживание ещё может постепенно оформиться в речи. При диссоциации некоторые его части существуют в отделённом виде (не запрятаны, а именно отделены, как будто принадлежат другому слою опыта).
Бромберг описывал это как утрату способности «стоять в пространствах», то есть перемещаться между разными состояниями себя, сохраняя при этом связь [10]. При здоровом функционировании человек может переключаться между разными версиями себя (усталый, злой, влюблённый, испуганный) и при этом оставаться собой. При диссоциативной защите эти состояния разрываются: одно «я» не знает о другом. Человек может описывать один эпизод своей жизни с полным безразличием, а потом рассказывать о чём-то другом с захлёстывающим аффектом и при этом не замечать, что это части одного целого.
Нейровизуализационные исследования показали, что при флешбэках у людей с ПТСР деактивируется зона Брока, речевой центр мозга [14]. Когда это происходит, человек буквально теряет доступ к речевому оформлению своего опыта: травматическое переживание продолжает существовать в теле и образах, но перевести его в слова оказывается невозможно не по психологическим причинам, а по нейробиологическим. Именно поэтому подходы к работе с травмой, начинающие с телесного ощущения и образа, нередко оказываются более доступными, чем те, что сразу требуют связного рассказа.
Различение важно для тактики терапии. Когда человек не может говорить о травматическом переживании, это не обязательно означает избегание или сопротивление. Иногда это означает, что системы, отвечающие за речь и связную мысль, просто не включены в данный момент. В таких случаях сначала требуется восстановить ощущение безопасности (через заземление в настоящем, замедление дыхания, ориентацию в пространстве) и уже потом, если и когда человек готов, двигаться к словам. Попытка вербализовать травму раньше, чем стабилизировалась нервная система, как правило не помогает и может ухудшить состояние.
Как это выглядит в разговоре
Маловыразимость проявляется не в словах, а через то, что происходит между словами: в паузах, симптомах, разрывах контакта, внезапных переключениях. Вот четыре паттерна, которые часто встречаются в практике.
Первый паттерн: человек, который много знает, но не чувствует. Он описывает механизмы своей тревоги, называет детскую травму, упоминает теорию привязанности. Разговор идёт, словарный запас большой, понимание есть. Но весь этот разговор проходит как будто рядом с человеком, а не внутри него. Терапевт замечает, что контакт всё время исчезает: есть интересный интеллектуальный обмен, но нет ощущения, что происходит что-то живое. Этот паттерн не обман и не намеренный уход. Речь здесь служит защитным экраном, и человек сам, как правило, не осознаёт этого. Вопрос «что вы чувствуете прямо сейчас, когда говорите об этом?» часто обнажает разрыв: человек либо снова уходит в объяснение, либо вдруг замолкает. Обе реакции дают материал для работы.
Второй паттерн: телесный симптом, который появляется в определённые моменты разговора. Это может быть головная боль, которая возникает, когда разговор касается матери. Или ком в горле, который появляется, когда речь заходит о работе. Или внезапная усталость в середине сессии, именно тогда, когда разговор начал приближаться к чему-то важному. Симптом здесь не помеха и не случайность. Это способ тела сообщить о том, для чего у психики пока нет слов. Задача терапевта: не обходить симптом и не объяснять его сразу, а исследовать его вместе с пациентом: «когда именно появилась боль?», «что мы обсуждали в этот момент?», «что меняется, если мы остановимся здесь?». Иногда уже одного этого исследования достаточно, чтобы симптом начал говорить.
Третий паттерн: человек замолкает не из сопротивления, а потому что слова кончились. Это тихое, растерянное молчание. Человек сам не понимает, что происходит. Иногда он извиняется: «прости, я потерял мысль». Иногда просто смотрит в сторону. В такие моменты терапевту важно не торопиться с вопросом и не заполнять паузу объяснением. Достаточно оставаться рядом и дать знать: молчание переносимо, ничего страшного не происходит, я здесь. Часто именно из таких пауз рождается что-то по-настоящему важное. Когда человек начинает говорить снова, он говорит уже о другом: о том, что было ниже слоя слов.
Четвёртый паттерн: молчание из стыда. Стыд устроен особенным образом: он не только молчит, он прячется. Человек отводит взгляд, сворачивается, поспешно меняет тему или вдруг начинает рассказывать что-то совсем другое. Отличие от сопротивления здесь в том, что при сопротивлении человек, как правило, знает, от чего уходит. При стыде он уходит именно потому, что самого себя в этот момент видит и не выдерживает того, что видит. Терапевт, который замечает это, не должен называть стыд вслух немедленно: это часто усиливает экспозицию и заставляет человека закрыться ещё сильнее. Лучше работает признание трудности как таковой: «об этом, кажется, непросто говорить прямо сейчас». Это звучит мягче и при этом называет то, что происходит, не форсируя раскрытие.
Во всех четырёх ситуациях прослеживается общий принцип: маловыразимое проявляется не в содержании рассказа, а через то, что происходит с разговором и с контактом. Терапевт, который умеет замечать эти сигналы, получает доступ к переживанию раньше, чем оно станет доступно для речи.
В следующей части мы обсудим позицию и действия терапевта.
Библиография
[1] Бион У. Р. Научение через опыт переживания / пер. с англ. Д. Селиванова.
[2] Бион У. Р. Элементы психоанализа. Сетка / пер. с англ. Д. Селиванова
[3] Segal H. Notes on Symbol Formation // International Journal of Psycho-Analysis. 1957. Vol. 38. P. 391-397.
[4] Segal H. Introduction to the Work of Melanie Klein. London: Hogarth Press, 1964.
[5] Винникотт Д. В. Игра и реальность. М.: Институт общегуманитарных исследований, 2002.
[6] Fonagy P., Gergely G., Jurist E., Target M. Affect Regulation, Mentalization, and the Development of the Self. New York: Other Press, 2002.
[7] Boston Change Process Study Group. Change in Psychotherapy: A Unifying Paradigm. New York: W. W. Norton, 2010.
[8] Sifneos P. E. The Prevalence of "Alexithymic" Characteristics in Psychosomatic Patients // Psychotherapy and Psychosomatics. 1973. Vol. 22, no. 2. P. 255-262.
[9] Taylor G. J., Bagby R. M., Parker J. D. A. Disorders of Affect Regulation: Alexithymia in Medical and Psychiatric Illness. Cambridge: Cambridge University Press, 1997.
[10] Bromberg P. M. Standing in the Spaces: Essays on Clinical Process, Trauma, and Dissociation. Hillsdale: Analytic Press, 1998.
[11] Ogden T. H. The Primitive Edge of Experience. Northvale: Jason Aronson, 1989.
[12] Stern D. N. The Interpersonal World of the Infant. New York: Basic Books, 1985.
[13] Niederlohmann E. Symbolising the Unspeakable: Misattunement, Authoritarian Drift, and the Ethics of Shared Meaning // Psychotherapy & Politics International. 2026. Vol. 24, no. 1. DOI: 10.24135/ppi.v24i1.15.
[14] ван дер Колк Б. Тело помнит всё: какую роль психологическая травма играет в жизни человека и какие техники помогают её преодолеть / пер. с англ. И. Чорного. М.: Эксмо, 2020
[15] Safran J. D., Muran J. C. Repairing Alliance Ruptures // Psychotherapy. 2011. Vol. 48, no. 1. P. 80-87.
[16] Modell A. H. Other Times, Other Realities: Toward a Theory of Psychoanalytic Treatment. Cambridge: Harvard University Press, 1989.
[17] McDougall J. Theaters of the Body: A Psychoanalytic Approach to Psychosomatic Illness. New York: Norton, 1989.
[18] Kernberg O. F. Borderline Conditions and Pathological Narcissism. New York: Jason Aronson, 1975.
[19] Lacan J. The Seminar of Jacques Lacan. Book XI: The Four Fundamental Concepts of Psychoanalysis / Trans. A. Sheridan. New York: Norton, 1978.
[20] Пестов М. Телеграм-канал «Макс Пестов / Ничего Нет». (дата обращения: 25.08.2026).
